Из журнала пользователя Lea
Доступно: Для всех

    Айзек Азимов. Уродливый мальчуган



-----------------------------------------------------------------------
Isaac Asimov. The Ugly Little Boy (1959)
Пер. – С.Васильева.
OCR & spellcheck by HarryFan, 18 August 2000
-----------------------------------------------------------------------


Как всегда, прежде чем открыть тщательно запертую дверь, Эдит Феллоуз
сперва оправила свою униформу и только потом переступила ту невидимую
черту, что отделяла реальный мир от несуществующего. При ней были ее
записная книжка и авторучка, хотя с некоторых пор она больше не вела
дневник и делала записи лишь от случая к случаю, когда без этого нельзя
было обойтись.
На этот раз она несла с собой чемодан.
– Это игры для мальчиков, – улыбнувшись, сказала она охраннику, который
давным-давно уже перестал задавать ей какие бы то ни было вопросы и только
махнул рукой, пропуская ее.
И как всегда, уродливый мальчуган сразу же почувствовал ее присутствие
и с плачем бросился ей навстречу.
– Мисс Феллоуз, мисс Феллоуз, – бормотал он, произнося слова мягко и не
очень внятно – он единственный обладал такой дикцией.
– Что случилось, Тимми? – спросила она, проводя рукой по его
бесформенной головке, поросшей густыми коричневыми волосами.
– Джерри будет приходить играть со мной? Мне ужасно совестно, что так
получилось.
– Забудь об этом, Тимми. Вот почему ты плачешь, да?
Он отвернулся.
– Не совсем, мисс Феллоуз. Понимаете, я снова видел сон.
– Тот самый? – Мисс Феллоуз стиснула зубы.
Ну разумеется, сегодняшняя история с Джерри не могла не вызвать у
мальчика то старое сновидение.
Он кивнул, пытаясь улыбнуться, и его широко растянувшиеся, выпяченные
вперед губы обнажили слишком большие зубы.
– Мисс Феллоуз, когда же я наконец достаточно подрасту, чтобы выйти
отсюда?
– Скоро, – ласково ответила она, чувствуя, как спелось ее сердце, -
скоро.
Мисс Феллоуз позволила Тимми взять себя за руку и с радостью ощутила
теплое прикосновение грубой сухой кожи его ладони. Он повел ее через
комнаты, из которых состояла Первая Секция «Стасиса». Комнаты, бесспорно,
вполне комфортабельные, но тем не менее они были для семилетнего
(семилетнего ли?) уродца местом вечного заточения.
Он подвел ее к одному из окон, выходившему на заросшую кустарником
опушку леса, скрытую сейчас ночной мглой. Прикрепленные к забору таблички
запрещали кому бы то ни было приближаться к домику без особого на то
разрешения.
Он прижался носом к оконному стеклу.
– Ты увидишь места гораздо лучше, красивее, чем это, – преодолевая
грусть, сказала она, глядя на скорбное лицо маленького узника.
На его низкий скошенный лоб свисали спутанные пряди волос. Затылочная
часть черепа выступом торчала над шеей, голова ребенка казалась непомерно
тяжелой и, наклоняясь вперед, заставляла его сутулиться. Уже начали
разрастаться, растягивая кожу, надбровные дуги. Его массивные челюсти
гораздо больше выдавались вперед, чем широкий приплюснутый нос, а
подбородка не было и в помине, только челюстная кость, плавно сходившая на
нет. Он был слишком мал для своего возраста, неуклюж и кривоног.
Это был невероятно уродливый мальчик, и Эдит Феллоуз очень любила его.
Губы ее задрожали – она могла позволить себе сейчас такую роскошь: ее
собственное лицо находилось вне поля зрения ребенка.
Нет, они не убьют его. Она пойдет на все, чтобы воспрепятствовать
этому. На все. Она открыла чемодан и начала вынимать из него одежду для
мальчика.


Эдит Феллоуз впервые переступила порог акционерного общества «Стасис
инкорпорейтид» немногим более трех лет назад. Тогда у нее не было ни
малейшего представления о том, что крылось за этим названием. Впрочем,
этого в то время не знал никто, за исключением тех, кто там работал. И
действительно, ошеломляющее известие потрясло мир только на следующий день
после ее зачисления в штат. А незадолго до этого они дали в газете краткое
объявление, в котором приглашали на работу женщину, обладающую знаниями в
области физиологии, фармакологии и любящую детей. Эдит Феллоуз работала
медсестрой в родильном отделении и посему пришла к выводу, что отвечает
всем этим требованиям.
Джеральд Хоскинс, доктор физических наук, о чем свидетельствовала
укрепленная на его письменном столе пластинка с соответствующей надписью,
потер щеку большим пальцем и принялся внимательно ее разглядывать.
Инстинктивно сжавшись, мисс Феллоуз почувствовала, что у нее стало
подергиваться лицо.
«Сам-то он отнюдь не красавец, – с обидой подумала она, – лысеет,
начинает полнеть, да вдобавок выражение губ у него какое-то угрюмое,
замкнутое...» Но так как сумма, предложенная за работу, оказалась
значительно выше той, на которую она рассчитывала, мисс Феллоуз решила не
торопиться с выводами.
– А вы действительно любите детей? – спросил Хоскинс.
– В противном случае я не стала бы притворяться.
– А может, вы любите только хорошеньких детей? Этаких прелестных
сюсюкающих херувимчиков с крошечными носиками?
– Дети всегда остаются детьми, доктор Хоскинс, – ответила мисс Феллоуз,
– и случается, что именно некрасивые дети больше других нуждаются в ласке.
– Предположим, что мы возьмем вас...
– Так вы согласны нанять меня?
На его широком лице мелькнула улыбка, придав ему на какой-то миг
странную привлекательность.
– Я быстро принимаю решения, – сказал он. – Пока я еще ничего не
предлагаю вам и вполне могу отпустить вас ни с чем. А сами-то вы готовы
принять мое предложение?
Стиснув руками сумочку, мисс Феллоуз со всей доступной ей быстротой
стала подсчитывать в уме выгоды, которые сулила ей новая работа, но,
повинуясь внезапному импульсу, сразу оставила все расчеты.
– Да.
– Прекрасно. Сегодня вечером мы собираемся пустить «Стасис» в ход, и я
думаю, что вам следует присутствовать при этом, чтобы сразу же приступить
к своим обязанностям. Это произойдет в восемь часов вечера, и я надеюсь
увидеть вас здесь в семь тридцать.
– Но, что...
– Ладно, ладно. Пока все.
По сигналу вошла улыбающаяся секретарша и выпроводила ее из кабинета.
Выйдя, мисс Феллоуз какое-то время молча смотрела на дверь, за которой
остался мистер Хоскинс. Что такое «Стасис»? Какое отношение к детям имеет
это огромное, напоминающее сарай здание, служащие с прикрепленными к
одежде непонятными значками, длинные коридоры и та характерная атмосфера
технического производства, которую ни с чем не спутаешь?
Она спрашивала себя, стоит ли ей возвращаться сюда вечером или же лучше
не приходить совсем, проучив тем самым этого человека за его высокомерную
снисходительность. И в то же время не сомневалась, что вернется, хотя бы
только из любопытства. Она должна выяснить, при чем же здесь все-таки
дети.
Когда ровно в половине восьмого она снова пришла туда, она сразу
обратила внимание на то, что ей не понадобилось ничего о себе сообщать.
Все, кто попадались ей на пути, как мужчины, так и женщины, казалось,
отлично знали не только, кто она, но и характер ее будущей работы. Ее
немедленно провели внутрь здания.
Она увидела доктора Хоскинса, но он, рассеянно взглянув на нее и
буркнув ее имя, даже не предложил ей сесть. Она сама спокойно пододвинула
стул к перилам и села.
Они находились на балконе, с которого открывался вид на обширную шахту,
заполненную какими-то приборами, представляющими собой на первый взгляд
нечто среднее между пультом управления космического корабля и контрольной
панелью ЭВМ.
В другой части шахты были перегородки, служившие стенами для лишенной
потолка квартиры. Это походило на гигантский кукольный домик, внутреннее
убранство которого просматривалось как на ладони с того места, где сидела
мисс Феллоуз.
Ей были ясно видны стоявшие в одной из комнат электронная плита и
холодильная установка и расположенное в другом помещении оборудование
ванной. А предмет, который ей удалось рассмотреть в третьей комнате, мог
быть только кроватью, маленькой кроватью...
Хоскинс разговаривал с каким-то мужчиной. Вместе с мисс Феллоуз на
балконе их было трое. Хоскинс не представил ей незнакомца, и мисс Феллоуз
оставалось лишь исподтишка разглядывать его. Это был худой мужчина средних
лет, довольно приятной наружности. У него были маленькие усики и живые
глаза, казалось ничего не упускающие из виду.
– Я отнюдь не собираюсь, доктор Хоскинс, делать вид, что мне все это
понятно, – говорил он. – Я хочу сказать, что понимаю кое-что лишь в тех
пределах, которые доступны достаточно эрудированному неспециалисту. Ко,
учитывая ограниченность моих познаний, хочу заметить, что одна сторона
проблемы мне менее ясна, чем другая. Я имею в виду выборочность. Вы в
состоянии проникнуть очень далеко; допустим, это можно понять. Чем дальше
вы продвигаетесь, тем туманнее, расплывчатое становятся объекты, а это
требует большой затраты энергии. Но в то же время вы не можете достичь
более близкого объекта. Вот что для меня загадка.
– Если вы позволите мне воспользоваться аналогией, Девени, я постараюсь
объяснить вам это так, чтобы суть изобретения казалась менее
парадоксальной.
Проскользнувшее в разговоре имя незнакомца, помимо ее воли, произвело
на мисс Феллоуз большое впечатление, и ей тут же стало ясно, кто он. Это,
видимо, был тот самый Кэндид Девени, писавший для телевизионных программ
сценарии научных передач, тот Кэндид Девени, личным присутствием которого
были отмечены все крупнейшие события в научном мире. Теперь его лицо
показалось ей знакомым. Конечно же, именно его видела она на экране, когда
объявили о посадке космического корабля на Марс. А если это действительно
тот самый Девени, значит, доктор Хоскинс собирается сейчас
продемонстрировать нечто очень важное.
– Если вы считаете, что это поможет, почему бы вам и не воспользоваться
аналогией? – спросил Девени.
– Ну хорошо. Итак, вам, конечно, известно, что вы не в состоянии читать
книгу со шрифтом обычного формата, если эта книга находится от вас на
расстоянии шести футов, но это сразу же становится возможным, как только
расстояние между вашими глазами и книгой сократится до одного фута. Как
видите, в данном случае пока действует правило – чем ближе, тем лучше. Но
если вы приблизите книгу настолько, что между нею и вашими глазами
останется всего лишь один дюйм, вы снова потеряете способность читать ее.
Таким образом, вам должно быть ясно, что слишком большая близость – это
тоже препятствие.
– Хм, – произнес Девени.
– А вот вам другой пример. Расстояние от вашего правого плеча до
кончика указательного пальца правой руки составляет примерно тридцать
дюймов, и вы можете свободно коснуться этим пальцем правого плеча.
Расстояние же от вашего правого локтя до кончика указательного пальца той
же руки вдвое меньше, и если руководствоваться простейшей логикой, то
получается, что коснуться правым указательным пальцем правого локтя легче,
чем правого плеча, однако же вы этого сделать не можете. И опять-таки
этому мешает слишком большая близость.
– Вы разрешите использовать эти аналогии в Моем очерке? – спросил
Девени.
– Пожалуйста. Я только буду рад. Я ведь достаточно долго ждал того
времени, когда кто-нибудь вроде вас напишет о нашей работе. Я дам все
необходимые вам сведения. Наконец-то мы можем разрешить всему миру
заглянуть через наше плечо. И мир кое-что увидит.
(Мисс Феллоуз поймала себя на том, что невольно восхищается его
спокойствием и уверенностью. В нем угадывалась огромная сила духа.)
– Каков предел ваших возможностей? – спросил Девени.
– Сорок тысяч лет.
У мисс Феллоуз перехватило дыхание.
– Лет?!
Казалось, сам воздух застыл в напряжении. Люди у приборов управления
почти не двигались. Кто-то монотонно бросал в микрофон короткие фразы,
смысл которых мисс Феллоуз не могла уловить.
Перегнувшись через перила балкона, Девени внимательно всматривался в
то, что происходит на дне шахты.
– Мы увидим что-нибудь, доктор Хоскинс? – спросил он.
– Что вы сказали? Нет, мы ничего не увидим до тех пор, пока все не
свершится. Мы обнаруживаем объект косвенно, как бы по принципу радарной
установки, с той разницей, что вместо электромагнитных волн используем
мезоны. При наличии соответствующих условий мезоны возвращаются, причем
некоторая часть их отражается от каких-либо объектов, и наша задача
состоит в исследовании этих отражений.
– Должно быть, это задача не из легких.
На лице Хоскинса промелькнула его обычная улыбка.
– Перед вами результат пятидесяти лет упорных исканий. Лично я занялся
этой проблемой десять лет назад. Да, это действительно трудновато.
Человек у микрофона поднял руку.
– Уже несколько недель мы фиксируем один объект из отдаленного
прошлого. Предварительно рассчитав наши собственные перемещения во
времени, мы то прекращаем опыт, то воссоздаем его заново, еще и еще раз
проверяя нашу способность с достаточной точностью ориентироваться во
времени. Теперь это должно сработать безотказно.
Но лоб его блестел от пота.
Эдит Феллоуз вдруг заметила, что машинально встала со стула и тоже
стоит у перил, но смотреть пока было не на что.
– Готово, – спокойно произнес человек у микрофона.
Наступила тишина, продолжавшаяся ровно столько, сколько требуется
времени на один вздох, и из кукольного домика раздался пронзительный вопль
смертельно испуганного ребенка.
Ужас! Непередаваемый ужас!
Мисс Феллоуз резко повернула голову в направлении крика. Она забыла,
что во всем этом замешан ребенок.
А Хоскинс, стукнув кулаком по перилам, голосом, изменившимся и дрожащим
от торжества, произнес:
– Сработало.
Подталкиваемая в спину твердой рукой Хоскинса, который не соизволил
даже заговорить с ней, мисс Феллоуз спустилась по короткой винтовой
лестнице в шахту.
Те, кто до этого момента находился у приборов, собрались теперь здесь.
Они курили и, улыбаясь, наблюдали за появившейся в главном помещении
троицей. Со стороны кукольного домика доносилось слабое жужжание.
– Вхождение в «Стасис» не представляет ни малейшей опасности, -
обратился Хоскинс к Девени. – Я сам проделывал это множество раз. На
какой-то миг у вас возникнет странное ощущение, которое никак не влияет на
человеческий организм.
И словно желая продемонстрировать правильность своих слов, он вошел в
открытую дверь. Напряженно улыбаясь и почему-то сделав глубокий вдох, за
ним последовал Девени.
– Идите сюда, мисс Феллоуз! – нетерпеливо воскликнул Хоскинс, поманив
ее пальцем.
Мисс Феллоуз кивнула и неловко переступила порог. Ей показалось, что по
телу ее пробежала дрожь, но как только она очутилась внутри дома, это
ощущение полностью исчезло. В доме пахло свежей древесиной и влажной
почвой.
Теперь здесь было тихо, во всяком случае больше не слышно было голоса
ребенка, но зато откуда-то доносилось шарканье ног и шорох, будто кто-то
проводил рукой по дереву. Потом послышался стон.
– Где же он? – в отчаянии воскликнула мисс Феллоуз. – Неужели этим
недоумкам безразлично, что там происходит?
Мальчик находился в спальне или, вернее, в комнате, где стояла кровать.
Он был наг, и его забрызганная грязью грудь нервно вздымалась. Охапка
смешанной с землей жесткой травы лежала на полу у его босых коричневых
ног. От этой кучи исходил запах земли с примесью какого-то зловония.
Хоскинс прочел откровенный ужас в ее устремленных на ребенка глазах и с
раздражением произнес:
– Не было никакой возможности, мисс Феллоуз, вытащить мальчишку чистым
из такой глубины веков. Мы вынуждены были захватить для безопасности
кое-что из того, что его окружало. Может, вы предпочли бы, чтоб он явился
сюда без ноги или части черепа?
– Прошу вас, не надо! – воскликнула мисс Феллоуз, изнемогая от желания
прекратить этот разговор. – Почему мы бездействуем? Бедный ребенок
испуган. И он _грязный_.
Она была права. Мальчик был покрыт кусками засохшей грязи и какого-то
жира, а его бедро пересекала воспаленная царапина.
Когда Хоскинс приблизился к нему, ребенок, которому на вид можно было
дать года три, низко пригнулся и быстро отскочил назад. Его верхняя губа
оттопырилась, и он издал какой-то странный звук, нечто среднее между
ворчанием и кошачьим шипением.
Хоскинс резким движением схватил его за руки и оторвал отчаянно
кричащего и извивающегося ребенка от пола.
– Держите его так, – сказала мисс Феллоуз. – Прежде всего ему требуется
теплая ванна. Его нужно как следует отмыть. У вас есть здесь все
необходимое? Если есть, то попросите принести вещи сюда и хотя бы вначале
помогите мне с ним управиться. Кроме того, ради всех святых,
распорядитесь, чтобы отсюда убрали весь этот мусор.
Теперь настал ее черед отдавать приказания, и чувствовала она себя в
новой роли прекрасно. И поскольку растерянная наблюдательница уступила
место опытной медицинской сестре, она взглянула на ребенка уже другими
глазами, с профессиональной точки зрения, и на какой-то миг в
замешательстве замерла. Грязь, которой он был покрыт, его вопли,
извивающееся в тщетной борьбе тело – все куда-то отступило. Она
рассмотрела самого ребенка.
Это был самый уродливый мальчуган из всех, которых ей приходилось
когда-либо видеть. Он был невероятно безобразен – от макушки бесформенной
головы до изогнутых колесом ног.
С помощью трех мужчин ей удалось выкупать мальчика. Остальные в это
время пытались очистить помещение от мусора. Она работала молча, с
чувством оскорбленного достоинства, раздраженная ни на минуту не
прекращающимися криками и сопротивлением маленького урода.
Доктор Хоскинс намекнул ей, что ребенок будет некрасив, но кто мог
предположить, что он окажется столь безобразным. И ни мыло, ни вода не в
состоянии были до конца уничтожить исходивший от него отвратительный
запах, который лишь постепенно становился слабее.
Ей вдруг страстно захотелось швырнуть намыленного мальчишку Хоскинсу на
руки и уйти, но ее удержала от этого профессиональная гордость. В конце
концов ведь она сама согласилась на эту работу… А кроме того, она
представила, какими глазами посмотрит на нее доктор Хоскинс, его холодный
взгляд, в котором она прочтет неизбежный вопрос: «Так, значит, вы все-таки
любите только красивых детей, мисс Феллоуз?»
Он стоял в некотором отдалении, с холодной улыбкой наблюдая за ними.
Когда она встретилась с ним взглядом, ей показалось, что кипевшее в ее
душе чувство оскорбленного достоинства забавляет его.
Она тут же решила, что немного повременит с уходом. Сейчас это только
унизило бы ее.
Когда кожа ребенка приняла наконец вполне сносный розовый оттенок и
запахла душистым мылом, она, несмотря на все переживания, почувствовала
себя лучше. Кричать мальчик уже был не в состоянии, он лишь устало скулил,
а его испуганный, настороженный взгляд быстро перебегал с одного лица на
другое, не упуская из виду никого, кто находился в комнате. То, что он был
теперь чист, только подчеркивало худобу его обнаженного, дрожащего от
холода после ванны тела.
– Дайте же наконец ночную рубашку для ребенка! – резко сказала мисс
Феллоуз.
В тот же миг откуда-то появилась ночная рубашка. Казалось, все было
подготовлено заранее, однако никто не трогался с места до ее приказа, как
будто умышленно оставляя за ней право распоряжаться и тем самым испытывая
ее профессиональные качества.
– Я подержу его, мисс, – подойдя к ней, сказал Девени. – Одна вы не
справитесь.
– Благодарю.
Прежде чем удалось надеть на ребенка рубашку, им пришлось выдержать
настоящую битву, а когда мальчик попытался сорвать ее, мисс Феллоуз сильно
ударила его по руке.
Ребенок покраснел, но не заплакал. Он во все глаза уставился на нее,
ощупывая неловкими пальцами фланель рубашки, как бы исследуя этот
неведомый ему предмет.
«А теперь что?» – в отчаянии подумала мисс Феллоуз.
Все они, даже уродливый мальчуган, замерли, как бы ожидая, что она
будет делать дальше.
– Вы позаботились о пище, о молоке? – решительно спросила мисс Феллоуз.
Они предусмотрели и это. В комнату вкатили специальный передвижной
агрегат, состоявший из холодильного отделения, в котором стояло три кварты
молока, и нагревательного устройства; в нем была и аптечка с большим
количеством укрепляющих средств. Она заметила витаминизированные капли,
медно-кобальтово-железистый сироп и много других препаратов, рассмотреть
которые не успела. Кроме того, там находился набор самосогревающегося
детского питания.
Для начала она взяла одно только молоко. Электронная установка за
каких-нибудь десять секунд согрела его до нужной температуры и
автоматически выключилась. Она налила немного молока в блюдце, не
сомневаясь, что уровень развития ребенка очень низок и он не умеет
обращаться с чашкой.
Мисс Феллоуз кивнула мальчику и, обращаясь к нему, произнесла:
– Пей, ну пей же. – Она жестом показала ему, как поднести блюдце ко
рту.
Глаза ребенка следили за ее движениями, но он не шевельнулся.
Внезапно она решилась. Схватив мальчика за руку повыше локтя, она
опустила свою свободную руку в молоко и провела ею по его губам, так что
капли жидкости потекли по его щекам и подбородку.
Он отчаянно завопил, но, вдруг умолкнув, начал облизывать свои влажные
губы. Мисс Феллоуз отступила назад.
Мальчик приблизился к блюдцу, наклонился к нему и затем, быстро
оглянувшись по сторонам, как бы высматривая притаившегося врага, снова
нагнулся к молоку и начал его жадно лакать, как кошка, издавая при этом
какой-то неопределенный звук. Он даже не попытался приподнять блюдце
руками.
Мисс Феллоуз была не в силах до конца скрыть охватившее ее при виде
этого чувство, и, вероятно, кое-что отразилось на ее лице, потому что
Девени, взглянув на нее, спросил:
– Доктор Хоскинс, а сестра в курсе того, что происходит?
– В курсе чего? – поинтересовалась мисс Феллоуз.
Девени заколебался, но Хоскинс, по выражению лица которого снова можно
было заключить, что все это втайне его забавляет, произнес:
– Что ж, можете ей сказать.
– Вы, по всей вероятности, даже не подозреваете, – обратился Девени к
мисс Феллоуз, – что волею случая вы – первая в истории цивилизованная
женщина, которой пришлось ухаживать за ребенком-неандертальцем.
Сдержав гнев, мисс Феллоуз повернулась к Хоскинсу.
– Вы могли бы предупредить меня заранее, доктор.
– А зачем? Какая вам разница?
– Речь шла о ребенке.
– А разве это не ребенок? У вас когда-нибудь был щенок или кошка, мисс
Феллоуз? Неужели в них больше человеческого? А если бы это оказался
детеныш шимпанзе, вы бы почувствовали к нему отвращение? Вы медицинская
сестра, мисс Феллоуз. Судя по вашим документам, вы работали три года в
родильном отделении. Вы когда-нибудь отказывались ухаживать за
ребенком-уродом?
– Вы все-таки могли бы сказать мне это раньше, – уже менее решительно
произнесла она.
– Для того чтобы вы отказались от этой работы? Не следует ли из этого,
что вы собираетесь это сделать сейчас?
Он холодно посмотрел ей прямо в глаза. С другого конца комнаты за ними
наблюдал Девени, а маленький неандерталец, – покончив с молоком и вылизав
начисто блюдце, поднял к ней мокрое лицо с широко раскрытыми, о чем-то
молящими глазами.
Мальчик жестом указал на блюдце, и вдруг из его рта посыпались
отрывистые гортанные звуки вперемежку с искусным прищелкиванием языка.
– А ведь он говорит! – удивленно воскликнула мисс Феллоуз.
– Конечно, – сказал Хоскинс. – Homo neanderthalensis в действительности
является не отдельным видом, а скорее разновидностью Homo sapiens. Так
почему бы ему не уметь говорить? Возможно, он просит еще молока.
Мисс Феллоуз машинально потянулась за бутылкой, но Хоскинс схватил ее
за руку.
– А теперь, мисс Феллоуз, прежде чем вы сделаете еще хоть одно
движение, вы должны сказать, остаетесь вы или нет.
Мисс Феллоуз раздраженно высвободила руку.
– А если я уйду, вы что, не собираетесь кормить его? Я побуду с ним...
некоторое время.
Она налила ребенку молока.
– Мы намерены оставить вас здесь с мальчиком, мисс Феллоуз, – сказал
Хоскинс. – Это единственный вход в Первую Секцию «Стасиса». Дверь
тщательно запирается и охраняется снаружи. Я хотел бы, чтобы вы изучили
систему замка, который будет, конечно, настроен на отпечатки ваших
пальцев, так же как он настроен на отпечатки моих. Пространство наверху
(он поднял взгляд к несуществующему потолку кукольного домика) охраняется
тоже, и мы будем предупреждены, если здесь произойдет что-либо необычное.
– Вы хотите сказать, что я все время буду находиться под наблюдением? -
возмущенно воскликнула мисс Феллоуз, вдруг вспомнив, как она сама
рассматривала с балкона внутреннюю часть помещения.
– О нет, – серьезно заверил ее Хоскинс, – мы гарантируем, что ни один
человек не будет свидетелем вашей частной жизни. Все объекты в виде
электронных символов передаются вычислительной машине, и только она будет
иметь с ними дело. Вы проведете с мальчиком эту ночь, мисс Феллоуз, а
также и все последующие впредь до особого распоряжения. Мы предоставим вам
несколько свободных часов в дневное время, и вы сами составите их
расписание, исходя из ваших потребностей.
Мисс Феллоуз в недоумении окинула взглядом внутренность кукольного
домика.
– А для чего столько предосторожностей, доктор Хоскинс? Разве мальчик
представляет собой какую-нибудь опасность?
– Видите ли, мисс Феллоуз, все дело в энергии. Он никогда не должен
покидать это помещение. Никогда. Ни на секунду. Ни по какой причине, даже
если от этого зависит его жизнь. Даже для того, чтобы спасти _вашу_ жизнь,
мисс Феллоуз. Вы поняли меня?
Мисс Феллоуз гордо вскинула голову.
– Я знаю, что такое приказ, доктор Хоскинс. Медицинская сестра
привыкает к тому, чтобы во имя долга жертвовать собственной безопасностью.
– Отлично. Вы всегда можете просигнализировать, если вам что-нибудь
понадобится.
И двое мужчин покинули «Стасис».


Обернувшись, мисс Феллоуз увидела, что мальчик, не притрагиваясь к
молоку, по-прежнему не спускает с нее настороженного взгляда. Она
попыталась жестами показать ему, как поднять блюдце ко рту. Он не
последовал ее примеру, однако на этот раз, когда она прикоснулась к нему,
он не закричал.
Его испуганные глаза ни на секунду не переставали следить за ней,
словно подстерегая ее малейшее неверное движение. Она вдруг заметила, что
инстинктивно пытается успокоить его, медленно приближая руку к его
волосам, стараясь, однако, чтобы ее рука была все время в поле его зрения.
Тем самым она давала ему понять, что в этом жесте не кроется никакой для
него опасности.
И ей удалось погладить его по голове.
– Я хочу показать тебе, как пользоваться туалетом, – произнесла она. -
Как, по-твоему, ты сможешь этому научиться?
Она говорила очень мягко и осторожно, отлично сознавая, что он не
поймет ни одного слова, надеясь на то, что сам звук ее голоса повлияет на
него успокаивающе.
Мальчик снова защелкал языком.
– Можно взять тебя за руку? – спросила она. Она протянула ему обе руки
и замерла в ожидании. Рука ребенка медленно двинулась навстречу ее руке.
– Правильно, – кивнула она.
Но когда рука мальчика была уже в каком-нибудь дюйме от ее собственной,
он отдернул ее.
– Ну что ж, – спокойно сказала мисс Феллоуз, – позже мы попробуем еще
раз. Не хочется ли тебе посидеть? – Она похлопала рукой по кровати.
Медленно текло время, еще медленнее продвигалось воспитание ребенка. Ей
не удалось приучить его ни к туалету, ни к кровати. Когда мальчику явно
захотелось спать, он опустился на ничем не покрытый пол и быстрым
движением юркнул под кровать.
Она нагнулась, чтобы взглянуть на него, и из темноты на нее уставились
два горящих глаза, и она услышала уже знакомое прищелкивание.
– Ладно, – сказала она, – если ты чувствуешь себя там в большей
безопасности, можешь спать под кроватью.
Она прикрыла дверь спальни и удалилась в самую большую из трех комнат,
где для нее была приготовлена койка, над которой по ее требованию натянули
временный тент.
«Если эти дураки хотят, чтобы я здесь ночевала, – подумала она, – они
должны повесить в этой комнате зеркало, заменить шкаф более вместительным
и оборудовать отдельный туалет».
Она никак не могла заснуть, невольно напрягая слух, чтобы не упустить
ни одного звука, который мог раздаться в соседней комнате. Она убеждала
себя в том, что ребенок не в состоянии выбраться из дома, но, несмотря на
это, ее грызли сомнения. Совершенно гладкие стены были, безусловно, очень
высоки, ну а вдруг мальчишка лазает как обезьяна? Впрочем, Хоскинс заверил
ее, что за всем происходящим внизу следят специальные наблюдательные
устройства.
Неожиданно ей пришла в голову новая мысли: а что, если мальчик все-таки
опасен? Опасен в самом прямом смысле этого слова? Нет, Хоскинс не скрыл бы
это от нее, не оставил бы; ее с ним одну, если б...
Она попыталась разубедить себя, смеясь про себя над своими страхами.
Ведь это был всего лишь трех – или четырехлетний ребенок. Однако ей,
несмотря на все усилия, не удалось обрезать ему ногти. А что если, когда
она заснет, он вздумает напасть на нее, пустив в ход зубы и ногти...
У нее участилось дыхание. Как странно, и все же… Она мучительно
напрягла слух, и на этот раз ей удалось уловить какой-то звук.
Мальчик плакал.
Не кричал от страха или злобы, не выл и не визжал, а именно тихо
плакал, как убитый горем, глубоко несчастный одинокий ребенок.
«Бедняжка», – подумала мисс Феллоуз, и впервые со встречи с ним сердце
ее пронзила острая жалость.
Ведь это настоящий ребенок, так какое же, в сущности, значение имеет
форма его головы? И это не просто ребенок, а ребенок осиротевший, как ни
одно дитя за всю историю человечества. Тысячи лет назад не только умерли
его родители, но безвозвратно исчезло все, что его когда-то окружало.
Грубо выхваченный из давно ушедшего времени, он был теперь единственным во
всем мире существом такого рода. Последним и единственным.
Она почувствовала, как ее все больше охватывает глубокое сострадание и
стыд за свое бессердечие. Тщательно оправив ночную сорочку, чтобы она по
возможности лучше прикрывала ей ноги (и ловя себя на совершенно неуместной
сейчас мысли, что завтра же необходимо принести сюда халат), она встала с
постели и направилась в соседнюю комнату.
– Мальчик, а мальчик! – шепотом позвала она.
Она совсем уж было собралась просунуть под кровать руку, но, сообразив,
что он может укусить ее, решила не делать этого. Она зажгла ночник и
отодвинула кровать.
Несчастный ребенок, прижав колени к подбородку, комочком свернулся в
углу, глядя на нее заплаканными, полными страха глазами.
В полумраке его внешность показалась ей не такой отталкивающей.
– Ах ты, бедняга, бедняга, – произнесла она, осторожно гладя его по
голове, чувствуя, как мгновенно напряглось, а потом постепенно
расслабилось его тело. – Бедный мальчуган. Можно мне побыть с тобой?
Она села рядом с ним на пол и начала медленно и ритмично гладить его
волосы, щеку, руку, тихо напевая какую-то ласковую песенку.
Когда она запела, ребенок поднял голову, пытаясь разглядеть при слабом
свете ночника ее губы, словно его заинтересовал этот непривычный для него
звук.
Воспользовавшись этим, она притянула его к себе, и ласковым, но
решительным движением ей удалось постепенно приблизить его голову к своему
плечу. Она просунула руку под его ноги и не спеша, плавно подняла его к
себе на колени. Снова и снова повторяя все тот же несложный куплет и не
выпуская из рук ребенка, она медленно качалась вперед и назад, баюкая его.
Он постепенно успокоился, и вскоре по его ровному дыханию она поняла, что
мальчик заснул.
Очень осторожно, стараясь не шуметь, она пододвинула на место кровать и
положила на нее ребенка. Укрыв спящего, она внимательно посмотрела на
него. Во сне его лицо казалось таким мирным, таким ребячьим, что, право
же, его безобразие как-то меньше бросалось в глаза.
Она уже направилась на цыпочках к двери, как вдруг подумала: «А что,
если он вдруг проснется?» И повернула назад.
Преодолев внутреннее сопротивление и справившись с охватившими ее
разноречивыми чувствами, она вздохнула и медленно опустилась на кровать
рядом с ребенком.
Кровать была для нее слишком мала, и ей пришлось скорчиться, чтобы
как-то улечься на ней. Кроме того, она не могла избавиться от чувства
неловкости, причиной которого было отсутствие над кроватью тента. Но рука
ребенка робко скользнула в ее ладонь, и вскоре она задремала.


Она проснулась, как от внезапного толчка, и едва не вскрикнула от
ужаса. Мальчик смотрел на нее в упор широко раскрытыми глазами, и ей
понадобилось довольно много времени, чтобы вспомнить, как она очутилась на
его кровати. Медленно, не отрывая от него взгляда, она спустила на пол
сначала одну, лотом другую ногу.
Бросив быстрый испуганный взгляд в сторону отсутствующего потолка, она
напрягла мускулы для последнего решительного движения, чтобы побыстрей
встать с кровати.
Но в этот миг мальчик, вытянув руку, коснулся ее губ своими похожими на
обрубки пальцами и что-то произнес.
Это прикосновение заставило ее невольно отпрянуть. При дневном свете он
был непередаваемо безобразен.
Мальчик опять повторил какую-то фразу, а затем, широко разинув рот,
движением руки попытался показать, будто из него что-то вытекает.
Мисс Феллоуз задумалась, пытаясь отгадать, что означает этот жест, и
вдруг взволнованно воскликнула:
– Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь спела?
Мальчик молча смотрел на ее губы.
Несколько фальшивя от напряжения, мисс Феллоуз запела ту самую песенку,
что накануне ночью, и маленький урод улыбнулся, неуклюже раскачиваясь в
такт мотива и издавая при этом какой-то булькающий звук, похожий на смех.
Мисс Феллоуз незаметно вздохнула. Да, правильно говорят, что музыка
усмиряет дикаря. Она может помочь...
– Подожди немного, – сказала она, – дай мне привести себя в порядок -
это займет не больше минуты. А потом я приготовлю тебе завтрак.
Ни на секунду не забывая об отсутствии потолка, она быстро покончила со
своими делами. Мальчик лежал в постели, внимательно наблюдая за ней, когда
она появлялась в поле его зрения. И каждый раз она улыбалась и махала ему
рукой. В конце концов он тоже помахал ей в ответ, и она нашла этот жест
очаровательным.
– Ты хочешь молочную овсяную кашу? – спросила она.
На приготовление каши ушло несколько секунд, и когда еда была на столе,
она поманила его рукой.
Неизвестно, понял ли он значение ее жеста или его привлек запах пищи,
но мальчик тут же вылез из кровати.
Она попыталась научить его пользоваться ложкой, но он в страхе
отпрянул. («Ничего, у нас впереди еще много времени», – подумала она.)
Однако она настояла на том, чтобы он руками поднял миску ко рту. Он
повиновался, но действовал так неловко, что весь перепачкался, хотя
большую часть каши он все-таки проглотил.
На этот раз она дала ему молоко в стакане, и мальчуган, обнаружив, что
отверстие сосуда слишком мало, чтобы просунуть а него голову, жалобно
захныкал. Она взяла его руку и, прижав его пальцы к стакану, заставила его
поднести стакан ко рту.
Снова все было облито и испачкано, но, как и в первый раз, большая
часть молока все-таки попала ему в рот, а что касается беспорядка, то она
привыкла и не к такому.
К ее удивлению, освоить туалет оказалось задачей попроще, что принесло
ей немалое облегчение. Он довольно быстро понял, чего она ждет от него.
Она поймала себя на том, что гладит его по голове, приговаривая:
– Вот это хороший мальчик, вот это умница!
И ребенок улыбнулся, доставив ей неожиданное удовольствие.
«Когда он улыбается, он, право же, вполне сносен», – подумала она.
В этот же день после полудня прибыли представители прессы. Пока они
устанавливали в дверях свою аппаратуру, она взяла мальчика на руки, и он
крепко прижался к ней. Суета испугала его, и он громко заплакал, но
несмотря на это, прошло не менее десяти минут, пока ей разрешили унести
ребенка в соседнюю комнату.
Она вскоре вернулась, покраснев от возмущения, и в первый раз за
восемнадцать часов вышла из домика, плотно закрыв за собой дверь.
– Я думаю, что с вас на сегодня хватит. Теперь мне понадобится бог
знает сколько времени, чтобы успокоить его. Уходите.
– Ладно, ладно, – про
Пожаловаться
Подпишись на канал baby.ru в Яндекс.Дзен
Добавить комментарий

Комментарии пользователей

 3
Комментариев нет
Другие статьи на эту тему
Актуальные посты

Узнавай и участвуй